На радостях, прежде чем сообщить друзьям новость, Серов решил подшутить над собратьями по журналу. Он пришел в зал, где должно было состояться заседание редакции, задолго до намеченного времени и поставил в конце стола портрет царя, задрапировав его так, что портрет казался живым человеком. «И люди, входя в комнату, каждый в свой черед, пугались, увидев у себя столь высокого гостя. Пугался Бенуа, пугался Бакст. А Серов хохотал. Нет, он все же прав, люди именно таковы, какими он их видит и изображает »
Потом Серова пригласили писать портрет царя Николая II. Энергичный и настойчивый, Серов решил использовать доброе расположение царя для благих дел. Первым из них была судьба строителя Северной дороги, мецената, любителя и знатока искусств Саввы Мамонтова, который находился в то время в тюрьме. (В имении Мамонтовых, Абрамцево, Серов проводил, с детства, не одно лето, а с Елизаветой Григорьевной Мамонтовой у него сложились более теплые отношения, чем с собственной матерью.) Савва Иванович был действительно освобожден до суда из тюрьмы. А другим делом к царю была судьба журнала «Мир искусства». Из-за такой чепухи, из-за денег, должен был прекратить суще]ствование лучший в России художественный журнал. Серов был несколько обескуражен, когда царь признался ему, что ничего в финансовых вопросах не смыслит. Копшицер резюмирует: «Ценное открытие для художника-психолога, пишущего портрет главы государства». Впрочем, и в вопросах искусства царь был столь же невежествен. Однако, будучи доволен портретом, царь дает согласие выделять по 30 тысяч рублей ежегодно на издание «Мира искусства».
Серова очень мучила необходимость писать «парадные» портреты людей именитых, часто высокомерных. Но, как никто другой, он умел превращать заказные портреты в подлинные произведения искусства. Марк Копшицер рассказывает, как Серов принужден был отправиться в Архангельское, имение Ф. Юсупова, чтобы писать там портреты князя, княгини и двух их сыновей: «Он чувствовал себя в Архангельском как в золотой клетке, совсем так, как чувствовал себя Пушкин, пожалованный в камер-юнкеры, на балах в Аничковом». Но, в общем-то, Юсуповы ему нравятся. Из письма Серова: «Князь скромен, хочет, чтобы портрет был скорее лошади, чем его самого». И вот он сидит на коне, князь Юсупов, и позади него темная зелень векового парка, белая балюстрада, мраморный амур на пьедестале. Под ним изумительный конь Серов выполнил заказ в точности. Князь Юсупов не мог быть на него в претензии: «портрет, действительно, был скорее лошади, чем князя».
В середине 90-х годов Серова осаждают высокопоставленные заказчики. После портрета Марии Морозовой, матери миллионеров Морозовых, по словам современников, Серова стали побаиваться боялись его прозорливости, неподкупных оценок, даже упрекали в том, что он шаржирует модель. В портретах работы Серова не разбор отрицательных или положительных свойств человека, а едкая ирония или остроумие, выраженное в блистательной эстетической форме. Банкир В. Гиршман, чей портрет писал Серов, по свидетельству дочери художника, «все умолял убрать руку, которой он как бы доставал золотые из кармана».
В 1887 г. художник женился на Ольге Трубниковой, с которой дружил с детства. Семья была большой и дружной. Детей Валентин Александрович любил нежно и с удовольствием писал их. На картине «Дети» изображены сыновья Юра и Саша. В портретах Серова остались темпераментный певец Ф. Таманьо, обладавший, по выражению мастера, «золотой глоткой», жизнерадостный друг художника, пейзажист К. Коровин, одухотворенный И. Левитан, подчеркнуто-нервный] Н. Лесков...
Серов вошел в искусство сразу как сложившийся мастер. Классиком был признан уже в 22 года. Две работы, показанные на выставке в 1888 г., «Девочка с персиками (портрет В.С. Мамонтовой)» и «Девушка, освещенная солнцем (портрет М.Я. Симонович)» имели сенсационный успех и были восприняты как новое слово в искусстве. Диапазон возможностей Серова был широк от уникальной техники рисования углем (портрет Ф.И. Шаляпина) до крохотных изображений, исполненных графитным карандашом (зарисовки с В.И. Качалова и Т.П. Карсавиной). Он был блестящим портретистом и тонким пейзажи]стом, автором исторических и мифологических полотен. С 1895 г. до самой смерти Серов трудился над громадной (более 150 листов) серией иллюстраций к басням И.А. Крылова. Всего лишь раз испробовав силы в театральной афише, он создал для «Русских сезонов» подлинный шедевр лист с изображением танцующей Анны Павловой. Зрители восхищались декорациями Серова к постановке оперы «Юдифь» в Мариинском театре, занавесом к балету «Шехерезада» на музыку Н. Римского-Корсакова для «Русских сезонов» в Париже. Именно Серову, с его врожденной чутко]стью к процессам, происходившим в мировой живописи на рубеже 19 и 20 веков, суждено было стать связующим звеном между классической живописью 19 столетия и новациями серебряного века.
Портрет Дягилева, 1904 г.
Среди мастеров главным и несомненным признаком таланта в художнике считается настойчивость. Илья Ефимович Репин приравнивал юного Серова именно к этой категории живописцев.
В гимназии Валентин проучился только три года и в 1878 г. поселился в московском доме Репина. Через два года Репин отправил подростка в Петербург, в Академию художеств, к прославленному педагогу П. Чистякову.
С этого момента начинаются скитания мальчика по чужим (надо сказать, очень благотворно повлиявшим на него) семьям или одинокие вечера в периоды жизни с матерью, которая спешила наверстать упущенное, пропадая в театрах, различных собраниях и гостях. Соседом по мюнхенской гостинице, где снимала номер В. Серова с сыном, оказался немецкий художник-офортист А. Кёппинг. Сначала Тошка учился у него, затем его учителем стал И. Репин, которому, по совету Антокольского, Валентина Семеновна показала рисунки сына.
Когда мальчику было 6 лет, умирает его отец. Мать, одержимая идеей нести музыку в народ», едет продолжать свое образование в Мюнхен, оставив сына на первое время у знакомых.
Кроме музыкантов, в их доме бывали М. Ан]то]кольский, И. Репин. К тому же отец был страстным любителем рисования. «Когда мальчик чуть подрос, он стал рисовать лошадок. Ему казалось, что у нарисованной лошадки мало ног, ведь они такие тоненькие: линия нога. И он рисует пятую ногу, шестую, седьмую... Когда их набирается тринадцать, он останавливается: теперь, пожалуй, хватит. Отец смеется над его рисунками» (М. Копшицер).
Более сорока лет спустя Валентина Семеновна писала: «Мы составляли с Серовым одну душу , и эта связь нетелесная до сих пор связывает меня с ним; поэтому я слепла над корректурой его оперы Юдифь ; поэтому я обивала пороги, чтоб приобрести средства на издание его сочинений». Сама Валентина стала первой в России женщиной-композитором и музыкальным критиком. А в 1865 г. произошло событие, еще больше связавшее Серовых и дополнившее их яркую жизнь. В ночь с 6 на 7 января в их доме раздался крик младенца. Имя ему дали в честь матери Валентин. А дома ласково звали Тошкой.
Валентине Бергман, студентке Петербургской консерватории, талантливой ученице самого Антона Рубинштейна, было всего 16 лет, когда она, несмотря на сопротивление семьи, вышла замуж за 43-летнего музыкального критика и композитора Александра Серова. Он был ее кумиром, олицетворением прогресса в музыке, и восторженная девушка тут же дала согласие. Но, успев впитать идеи Чернышевского, озадачила жениха условием: чтобы была нейтральная комната, как у Веры Павловны и Лопухова, героев романа Чернышевского «Что делать?». На что Серов увещевал Валентину не верить книжкам, жизнь, мол, умнее их. А главное, ей надо бы помнить, что Вера Павловна с Кирсановым не имели нейтральной комнаты!
О происхождении знаменитого русского художника рассказано немного. Искусствовед В. Смирнова-Ракитина не стала «портить» великую биографию упоминанием национальности матери. У нее Валентина Семеновна Берг]ман оказалась просто дочерью «скромного московского часовщика». О том, что мать Серова родилась в небогатой еврейской семье, пишет Марк Копшицер, автор прекрасной книги о художнике. Но и отец Серова, известный композитор, был внуком крещеного еврея из Германии Карла Габлица, вице-губернатора Таврической области, составившего первое географическое и историческое описание Крыма после его присоединения к России.
«Правда ли, что вы не признаете картин с содержанием?» спросил как-то Серова критик Стасов, знаменитый апологет передвижничества. «Не признаю, ответил Серов, я признаю картины, художественно написанные». На фоне картин «с оттенком гражданской скорби» творчество Серова оказалось удивительным открытием открытием возможности радоваться прекрасному свету, весне, юности, тому, что восхитительно само по себе, вне каких-либо соображений морали или «гражданственности».
Еще один русский художник «неподходящего» происхождения блестяще писал первых лиц империи. Касался и исторической темы в 1907 г. написал Петра I. И при этом, по словам В. Брюсова, «его глаз видел безошибочно тайную правду мира». Правда, когда звучит это имя Валентин Серов, вспоминаются, прежде всего, не «парадные» портреты, а, например, «Девочка с персиками» или портрет Иды Рубинштейн.
В разные времена шовинистам и антисемитам не дает покоя, что героев отечественной истории смеют изображать евреи. Да еще талантливо! При Александре III в печати открыто издевались над Марком Матвеевичем Антокольским, всемирно известным скульптором: как, еврей посмел «коснуться» Ивана Грозного, Петра I, Ярослава Мудрого?!
«Буду писать только отрадное»Людмила КЛИГМАН
Мигдаль - «Буду писать только отрадное»
Комментариев нет:
Отправить комментарий